… и все журналисты и дикторы голосят: «Сейчас свет выключили, а потом его вклЮчат!»
За три подобные ошибки я на моей радиостанции людей увольнял за профнепригодность.
ЗвонЯт, а не звОнят, включАт, а не вклЮчат!
Если мне и нравятся какие-то наци, то это грамма-наци!
Мустафа Ибрахим как борец за чистоту русского языка? Приходится, коли русские не могут.

… как шутки коверкают язык.
Чья-то низкопробная шутка (не уверен, но, кажется, фоменковская) поселилась в языковом обиходе.
Это слово «сосиска» которое произносится теперь многими как «сосиська», «сосисек» (вместо «сосисок»). Что за мерзость? «Сиськи» и «сосиски» — разные вещи, однако!
Да, есть ещё одна путаница промеж человеческими органами и продуктами питания — это «яйца» и «яички». Запомните, дамы и господа: первые — это куриные, вторые — человеческие. Путаница идёт от сказки про курочку-Рябу: «снесла курочка яичко».
На эту тему даже шутка имеется: «Снесла курочка деду яичко. Напрочь снесла».

Давно поражался тому, как выборочно в языке используются названия животных. Почему любимые говорят друг дружке: киска, котик, зайка моя, и обзываются: сыч, хряк, вобла, гадюка. Для многих животных зарезервированы отдельные качества: тупой осёл, неопрятная свинья, болтливая сорока, это понятно. Но почему другие, казалось бы, «нейтрально» воспринимаемые животные остались в стороне? Почему есть орёл и сокол, но почему никто не говорит: «Лунь ты мой болотный!», «Неясыть!». Почему есть «рыбка моя», а «стерлядь ты моя» нет? Попробовал бы он назвать её ласково выхухолью и сам сразу стал бы нахухолью! (Кстати, нахухоли именно потому и вымерли, наверное).

Или вот ещё. Есть трясогузка и есть вертишейка… А почему нет вертигузки и трясошейки? Хотя вертихвостка есть? Странно всё это.
А «злоебудущее» — это моё сегодняшнее изобретение. Мне кажется, что два исходных слова просто обречены использоваться вместе. В будущем. В злоебудущем.

Шёл поэт в проулке гулком,
На обычной на прогулке,
Вдруг столкнулся с недоумком,
Что не дал ему пройти.

— Подожди, — сказал тот робко,
— Подожди, — сказал негромко, —
— Забери мою коробку,
— Я тебе её дарю.

— Там лежит поэма мая,
— Там моя поэма рая,
— Там моя душа больная,
— Я тебе её дарю.

— Забери её, прошу я,
— Ты возьми её, прошу я,
— Имя дай своё, прошу я,
— Но меня освободи.

Так сказал в проулке длинном,
Так сказал и тут же сгинул,
А поэт чуть бровью двинул
И пошёл к себе домой.

Там он взял подарок в руки,
В любопытстве, не от скуки,
И без всякой смертной муки
Он поэму прочитал.

Что же было в тексте этом?
Что написано поэтом?
Почему же этим летом
Наш поэт вдруг замолчал?

Замолчал, поскольку раньше
Ничего не видел краше,
А когда прочёл, то дальше
Он не знал как после жить.

Ведь ничто, что раньше было,
Что болело и саднило,
Что когда-то было мило,
Оказалось вдруг ничем.

Все его стихи и мысли,
Все, что вышли, иль зависли,
Всё вообще лишилось смысла
Перед тем, что он открыл.

Он открыл дыханье мая,
Он открыл созвучья рая,
И нездешние страданья…
Но… не он ведь их открыл.

Как же опыт и таланты?
Как же премии и гранты?
Как же чепчики и банты?
А шедевр создал не ты?

Он своё писать пытался,
Он творил и напрягался,
Но чем больше он старался,
Тем бездарней был итог.

Но вдруг понял, что не может,
Пусть его досада гложет,
Но и это не поможет,
Нужно ТЕКСТ уже открыть.

Он открылся и признался,
Именем своим назвался,
А для тех, кто сомневался,
Он признался: это я.

А когда пошли вопросы,
Он не смог, он всё отбросил,
Толпы голосили: «Просим!»,
Он же сгинул в монастырь.

Автор был, он знал ответы,
Но писал он не сонеты,
И писал то он, не ты,
Ты же прячешься, не зная,
Ни ответов, ни морали,
От себя и от толпы.

Самое страшное — не синдром Кассандры, когда ты знаешь что-то и об этом говоришь, а тебя не слышат. (Всегда есть шанс, что кто-то да услышит, но…).
Самое страшное, что есть нечто, что ты знаешь и о чём не говоришь никогда.
А не говоришь, потому что это по определению не может быть услышано. Это может быть только передано.
Но это и есть самое важное.
А когда передать некому, то… вот это и есть страшное.

Помнится, мне постоянно пеняли читатели моего кулинарного сообщества в ЖЖ на то, что во время православного поста я выкладываю рецепты и фото мясных блюд. Сейчас всё проще — православным запретили постить посты в пост и ходить по соцсетям. Слушайте пастырей и не будет соблазна! (Да и мне спокойней)…

Думаю, что Дмитрий Быков и Михаил Ефремов сделали для будущего страны больше, чем все деятели искусства последних двух десятилетий, вместе взятые. Я не шучу. Юмор, а не красота спасёт нас. Они молодцы, и им можно всё простить, даже слишком большой талант Быкова-поэта и, скажем так, не очень большой талант Ефремова-актёра. Мне очень нравился проект «Гражданин поэт», и проект «Гражданин хороший», который начался на «Дожде», мне тоже очень нравится. Художественный кол в задницу власти! Ура!