«Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают, как платье,» — сетовал Владимир Владимирович. Нет, не этот, а тот, который застрелился (или его застрелили люди в погонах?), этого пока ещё нет. Я о Маяковском и о слове «щелкопёр» — как-то так называли раньше борзописцев-газетчиков, которые потом стали колумнистами и публицистами, а теперь, оказывается, зовутся философами. Я о некоем Сергее Роганове, который всю жизнь прозывался «публицистом «Известий», а нынче предпочитает зваться «философом». «Повышение» случилось, видимо, после того, как он осознал всю глубину и правильность нынешнего выбора России по ограничению свободы слова во благо скреп и корней. Много их таких в последнее время появилось, которые тявкают из своих колонок на проходящих мимо слонов типа Дмитрия Быкова (сорри) или Бориса Акунина. «Ай, Моська, знать она сильна…» И я бы не обратил на это внимание, если бы не столкнулся с Сергеем Рогановым лично лет 7 тому назад — тот писал о дауншифтинге и вышел на меня, попросив помощи в его работе над статьёй. В статье этой я фигурировал одним абзацем, но мы общались и до, и после выхода публикации. Сергей сетовал, что мы не можем встретиться лично — уж больно я далеко. Но тут вдруг случилось чудо — я, вопреки ожиданиям, вдруг вырвался в северную столицу на ТВ-съёмки, а оттуда заскочил и в Москву. Помнится, два человека порывались встретить меня на Ленинградском вокзале и я не знал кому отдать предпочтение — Роганову или моему старому приятелю, который теперь подвизается на радио «Шансон». Я не стал делать выбора и это был самый правильный выбор, потому что с вокзала мне пришлось тащить чемодан в метро самому — ни один из них не приехал и даже не позвонил извиниться — один оказался неожиданно «сильно занят» (и это был Роганов), другой (мой приятель) тупо забыл о моём приезде. Ни с тем, ни с другим я больше не общался.
Почему я вспомнил об этой мелочи? На самом деле из подобных мелочей складывается человек и его сущность — я ненавижу когда человек что-то обещает и потом не делает. Для меня это сигнал не столько о том, что он не уважает меня, того, кому дал своё слово, сколько о том, что он не уважает себя и своё слово не ценит (про дело я вообще молчу). И такой человек легко согласится быть (пусть даже в собственных глазах) человеком ненадёжным и лживым, а, в конечном счёте, способным на предательство, и это тоже проверено, но уже на других людях, которым был дан второй шанс после первой «мелочи»… «Не будь скотиной, дай человеку второй шанс,» — гласит американская поговорка с обязательным продолжением: «Но не будь идиотом — не давай третий». Для моего приятеля с «Шансона» это был третий и последний, для Роганова — первый и последний, и я об этом сейчас ничуть не жалею. Почитал на досуге его высказывания о Быкове и оппозиции и понял — человек даже собственную профессию предал, потому что журналист (публицист), выступающий против свободы слова — это не просто смена сюртука щелкопёра с потугами натянуть на себя мантию философа, это ещё и «внутренний разворот», как говорят на «Эхе Москвы»: «Мы вывернемся для вас мехом вовнутрь!». Сильная метафора, особенно если учесть насколько бывает неприглядно зрелище того, что под мехом — голое мясо и вонючий жир — знаю о чём говорю, потому что самолично свежевал кроликов, выворачивая их мехом вовнутрь. А вот ради чего или ради кого господа бывшие щелкопёры выворачиваются мехом вовнутрь? Ради тёплого местечка, где можно ещё жирка подкопить? Они только об одном забывают — ни один хозяин не в силах будет потом вывернуть их обратно и жирок уже не понадобится.
И, кстати, в подобном виде сложно отличить кролика от жирного кота или тощей Моськи, которая так любила лаять на слонов…
